Я вполне освоился в вагоне, мне тут нравилось… Кондуктор положил на подлокотник кресла плед в целлофановом пакете и подушку.

- Признаться, сэр, я никогда не был в Лос-Анджелесе, - с доверительной хрипотцой в голосе проговорил он. - Говорят, там качается земля и жить очень опасно.

- Проверим. - Я принялся разминать подушку.

- А еще я слышал, в этом Лос-Анджелесе много геев.

- Гомосеков? - уточнил я.

- Вот-вот, - кивнул кондуктор. - Говорят, Лос-Анджелес - столица таких парней.

- Проверим, - повторил я и засмеялся.

Засмеялся и кондуктор, показывая прекрасные зубы из-под пухлых лиловых губ: белые, крупные, ровные - предмет моей зависти.

Кондуктор отошел, оставив мне хорошее настроение. Вспомнился забавный случай. Бывший мой земляк Корабельников пригласил меня к себе «на ранчо», в трех часах езды от Нью-Йорка, в предгорье Аппалачей. Поутру мы пошли на речку, поглядеть, если повезет, как форель пытается пройти валуны вверх по течению, благо речка текла чуть ли не у самого порога дома. Неожиданно из леса появился мужчина средних лет, в болотных сапогах. Вязаная шапчонка открывала его широкое улыбчивое лицо, засиженное веснушками. Это был Шон, ирландец, ближайший и единственный сосед Корабельникова. Тот представил меня Шону, сказал, что я приехал погостить из Нью-Йорка. Шон протянул мне широкую ладонь.

- Я знаю Нью-Йорк, - сказал он по-свойски. - Был раз, с отцом. Гусей там видел… А что, гуси там еще до сих пор бродят?

- Как вам сказать? - ответил я уклончиво. - И отцу гуси понравились?

- Не помню, - вздохнул Шон. - Отец умер. Замерз в лесу в День святого Патрика, пьяный был. Пошел капкан ставить на волков. Уснул и замерз… А то пошли ко мне. Покажу могилу отца. Памятник ему своими руками сделал. Люди из Скрентона приезжают посмотреть…