Помытарившись года полтора, устроился на работу компьютерщиком. Нашла себе место лаборанта и жена. Да и дочь определили в нестыдный колледж. Словом, жизнь наладилась, и символом успеха стал дом в престижном Нью-Бронсвике, купленный в рассрочку на тридцать лет, с бассейном, лужайкой и несколькими развесистыми дубами. Но все это произошло потом, а вначале… Их было двое: Жора и его двоюродный брат Давид. Однолетки, весельчаки, бабники, вольные молодые люди, полирующие тротуары Невского проспекта. И женились они почти одновременно. Давид эмигрировал первым, кое-как обустроился и тотчас принялся вызволять Жору. Спустя три года эмигрировал и Жора, поселившись поначалу под крышей Давида. Эмиграция, особенно вначале, - череда ожиданий. А ожидание, как правило, - цепь сплошного отчаяния. Когда каждая чепуха, которая для аборигена не стоит и выеденного яйца, для эмигранта - повод для отчаяния. Подобное отчаяние дважды подводило к суициду знакомого архитектора, эмигранта из Москвы, и в итоге подвело… С приездом брата Давид повеселел, он принялся строить планы совместного участия в бизнесе. В каком - он не знал, но непременно совместном. Идеи возникали широким фронтом. От скорняжной артели до автомобильной мойки. Перед отъездом братья два месяца впрок изучали скорняжное ремесло у знакомого меховщика Чингиза Когана, известного тем, что его ученики могли из овцы сварганить чернобурку и продать ее по цене соболя. Идея эта провалилась - Нью-Йорк был завален мехами. С автомойкой то же самое: Америка искрилась под золоченными солнцем струями воды, что полоскали терпеливые спины автомобилей. Казалось, что моек не меньше, чем машин. Труден путь к успеху, но достижим. При одном условии: пальцы должны быть сжаты в кулак. А этого не произошло: братья начали отдаляться друг от друга. Началось это вскоре после того, как Жора с семьей покинул квартиру Давида, приютившую их в первые, самые трудные, месяцы эмиграции. Возможно, причиной тому были жены - женщины недолюбливали друг друга.